Будьте первыми в курсе главного – подпишитесь на Новини на OBOZ.UA в Google
Подписаться
Сергей Кулибышев – режиссер, работающий в жанре трагикомедии и умеющий говорить о самых болезненных темах без пафоса, но так, чтобы они долго не отпускали. Именно он создал один из самых обсуждаемых украинских сериалов – «Хороня бывшую», где четверо мужчин встречаются на похоронах общей возлюбленной, которая погибла на фронте. Его спектакль «ПолиАндрия» в Театре Франко стал сенсацией и показал, что рассказывать о войне можно с неожиданной стороны: через историю женщины, к которой с фронта возвращаются два мужа.
В интервью OBOZ.UA Кулибышев рассказал, почему был убежден, что ни один телеканал не рискнет взять в работу «Хороня бывшую», зачем вложил в финал сериала пророчество о распаде России, какие мистические совпадения преследовали съемочную группу. Также объяснил, почему «ПолиАндрия» едва не «сбежала» из Театра Франко, и что заставило его «заболеть» историей Сергея Кузьминского – легендарного фронтмена «Братьев Гадюкиных», о котором снимает фильм. А еще – почему уже более десяти лет не может вернуться в родную Керчь.
– Предлагаю начать с «Хороня бывшую». Кроме необычной истории, сериал привлек внимание еще и актерским составом. Вячеслав Довженко, Александр Рудинский, Артур Логай, Слава Бабенков – кажется, вы собрали едва ли не лучшую мужскую команду украинского кино на сегодня. Вы говорили, что это был дримкаст. Почему видели в этих ролях именно их? Почему, например, Довженко?
– Прежде всего потому, что я очень уважаю его как актера. Считаю одним из самых талантливых представителей поколения. И мне казалось, что он очень точно попадает в образ персонажа, которого придумал. Но тут надо начать немного издалека. В сценарии все герои имели имена…
– но в кино они безымянные.
– Да, и это было сознательное решение. Прежде всего из-за самой главной героини – их бывшей. Я хотел, чтобы она оставалась некой мифической фигурой, которую каждый зритель может представить по-своему. Мы не видим ее лица, не знаем имени: для кого-то она будет идеальной женщиной, для кого-то – наоборот. И мне показалось честным распространить этот принцип и на мужских персонажей. Но в сценарии имена были. Просто для того, чтобы актеры могли ориентироваться, кому принадлежит та или иная реплика.
Поэтому наших четырех героев мы назвали просто: Атос, Портос, Арамис и д’Артаньян. Для меня герой Довженко – это абсолютный Атос. Он способен передавать очень многое почти без слов. Во взгляде, в интонациях, в том, как существует в кадре. Так же как герой Славы Бабенкова для меня – настоящий Портос. Добрый, немного вайловатый, открытый, тот, кто всегда готов сказать: «Мужики, ну давайте уже нормально поговорим». У нас на площадке было два Славы. Довженко – Вячеслав, и без апострофа: его имя официально так пишется в паспорте.
– О, как интересно. А он никогда об этом не говорил, а мы в последнее время сделали с ним несколько интервью.
– Он на это не обращает внимания, но именно так правильно – Вячеслав. А вот Слава Бабенков, наоборот, просит, чтобы его называли именно Славой. И для меня он органично попал в роль Портоса. Добрый, домашний, открытый, свой.
Рудинский – это Арамис. Милый, вежливый, деликатный. Выступает против сексизма, говорит о правах меньшинств, об уважении к людям независимо от того, кем они являются. Конечно, старших персонажей это иногда раздражает. Но в то же время его позиция имеет право на существование. Она добрая и искренняя. Ну а д’Артаньян у нас – это Артур Логай. Дерзкий, самоуверенный, энергичный. В романе «Три мушкетера» д’Артаньян приезжает на лошади, а наш появляется на байке. Наш д’Артаньян уверен, что он главный герой этой истории. Хотя на самом деле все главные. Каждый из героев проживает свою драму.
– Вы говорили, что переживали, чтобы этот дримкаст сложился. Были ли какие-то сложности с актерами на этапе договоренностей? Например, продюсер Евгений Таллер рассказывал нам, что Ада Роговцева согласилась сниматься в фильме «Ну, мам», только если роль ее сына сыграет Ахтем Сеитаблаев.
– На самом деле было две вещи, из-за которых я волновался. Первая – понравится ли актерам материал. Вторая – удастся ли найти общее окно в графиках, потому что все они очень востребованы. И здесь огромная заслуга нашего кастинг-директора Орины Петровой. Она очень заблаговременно начала переговоры и смогла все организовать. Конечно, помогла и сама история. Мне кажется, актеров действительно зацепил этот материал. С каждым я говорил отдельно. Первым был Артур Логай. Затем Слава Бабенков, далее – Саша Рудинский. Впоследствии шли переговоры со Славой Довженко, и когда он согласился, я уже понял, что пазл сложился. Конечно, у кого-то на тот момент были другие проекты, но это были скорее предварительные договоренности. Поэтому нам удалось достаточно быстро все зафиксировать документально, и ситуация сложилась в нашу пользу.
– Не было ли у вас проблем, когда предлагали эту историю в работу – трагикомедию с черным юмором на фоне войны и смерти, неоднозначными героями, острыми общественными дискуссиями. Я даже замечала, что когда коротко пересказывала знакомым сюжет сериала, люди удивлялись: «Серьезно? Такое можно показывать?»
– На самом деле именно поэтому я долго никуда эту историю не нес. Когда придумал сюжет и написал первую серию, знал: телеканалы на такое не согласятся. Или будут вносить предложения и изменения, которые просто убьют зерно проекта, которое мне было нужно. Поэтому решил ждать. Рынок стримингов только начинал развиваться, но уже было понятно, что будущее за платформами, которые готовы работать с нестандартными темами. Мы видели Netflix, Apple TV, другие мировые примеры. И я надеялся, что рано или поздно в Украине тоже появится подобная площадка. Когда друзья «принесли на хвосте» новость, что Sweet.TV ищет истории для первого сериального производства, понял: это мой шанс. Я встретился с директором по контенту Юрием Поворозником и просто рассказал ему сюжет. Он откликнулся на эту историю.
Что было дальше – уже больше история самого канала. Как Юрий убеждал руководство, как защищал этот проект внутри компании, какие дискуссии шли – я не знаю. Подозреваю, что все было не так просто, как в нашем с ним разговоре. Несколько месяцев шли внутренние обсуждения и согласования, но меня в этот процесс не вовлекали. И, если честно, это признак хорошего продюсера. Он находит автора с собственным голосом, а потом берет на себя все битвы.
Именно поэтому я очень ценю подход Sweet.TV. Сейчас мы уже работаем над новым совместным проектом, и мне нравится направление, в котором движется компания. Мне кажется, они строят сильный контент. Тот же сериал «Дело НБР» – очень удачный проект. И здесь, кстати, есть интересное совпадение. Наша кастинг-директор Орина Петрова работала и над «Хороня бывшую», и над «Делом НБР». Так же оператор Сергей Ревуцкий снимал оба сериала.
– Завершая тему «Хороня бывшую», хочу рассказать вам одну историю. Как-то я была на съемках на киностудии FILM.UA. Мы ходили по территории, и человек, который сопровождал, вдруг говорит: «А вот здесь бар, где снимали «Хороня бывшую»». И для меня это было странное совпадение, потому что буквально накануне вечером думала: «Вот бы когда-нибудь попасть в тот бар из сериала». А на следующее утро мне его показывают. Получилась такая почти мистическая история.
– Ох, мистических совпадений во время работы над сериалом было много. Хотя я вообще не суеверный человек. Например, в восьмой серии, которая происходит на Рождество, почти все время идет снег. Мы пригласили команду, которая занимается спецэффектами. Они должны были создавать снег в павильоне. Снимали мы это, если не ошибаюсь, где-то 4 или 5 апреля 2025 года. И вот мы тратим кучу денег, чтобы организовать искусственный снег внутри павильона. Снимаем сцену, выходим на улицу – а там настоящий снег засыпал весь Киев. У нас даже есть видео: сначала ходим по бутафорскому снегу на площадке, потом выходим на улицу, а там такая же зимняя картинка. Ну кто мог предсказать снег в апреле? Или еще один случай. В четвертой серии есть сцена, где в баре начинается воздушная тревога. И именно в тот момент, когда по сценарию должна была прозвучать тревога, в Киеве объявили настоящую.
Или еще одна история: герой Славы Бабенкова в сериале мечтает играть в театре. Хотя по сюжету он прораб. И при этомсам Слава на тот момент не работал в театре. А после съемок в «Хороня бывшую» его пригласили на сцену, и теперь он играет в театре. Есть и еще одна история. Герой Артура Логая во второй серии говорит, что очень боится инвалидности. А потом все узнали о случае с самим Артуром, когда он травмировал руку и потерял палец. Совпадений было много. И, собственно, из-за всех этих странных совпадений мы даже решили, что в финальной серии десятой герой Вячеслава Довженко скажет другим персонажам фразу о том, что Россия проиграет эту войну и распадется. Мы прописали это абсолютно сознательно. Если вокруг сериала работает столько невероятных совпадений, то надо использовать эту мистику на пользу Украине. И она просто обязана сработать.
– Еще одна громкая ваша премьера – спектакль в Театре Франко «ПолиАндрия«.Сюжет пьесы имеет реальную подоплеку? Или это полностью авторская выдумка?
– Главная героиня «ПолиАндрии» – женщина, муж которой получил тяжелое ранение на войне. Почти год он проходил лечение и реабилитацию. Все это время просил ее не приезжать и не видеться с ним. И вот пьеса начинается в день их первой встречи после разлуки. Она ждет мужа дома. Знает лишь одно: врачи, как она сама говорит, буквально «сшивали его по кускам». Но каким он вернется, что с ним произошло за этот год, насколько он изменился – не знает. И вдруг на пороге появляются двое мужчин. Оба говорят: «Я твой муж». Конечно, это метафора. Метафора того, как война меняет человека. Как после тяжелого ранения, травмы, пережитого опыта домой возвращается будто тот же человек – и одновременно другой.
Идея пьесы родилась из того, что я видел и продолжаю видеть вокруг себя в стране. Но важно понимать: «ПолиАндрия» – это не документальная история и не пересказ чьей-то биографии. Это метафора того, как война меняет человека и как общество учится принимать эти изменения. Поэтому события, которые происходят в пьесе, буквально в реальности вряд ли могли бы произойти. Но эмоции, конфликты, страхи – реальны. И, пожалуй, самое ценное для меня то, что это чувствуют люди, которые имеют непосредственное отношение к войне. Спектакль видели ветераны, военные врачи, семьи погибших защитников. Я получил много отзывов. И пока не слышал, чтобы кто-то сказал: «Нет, это неправда» или «Вы не имеете права об этом говорить». Вижу, что у спектакля есть определенный терапевтический эффект. Несмотря на сложную тему, после него люди выходят со светлым чувством.
Я убежден, что сегодня искусство должно говорить о реальности. О войне, о потерях, о том, что переживаем. Но в то же время оно не должно добивать человека. Мы и так живем в тяжелой реальности. Поэтому должны говорить о болезненных вещах так, чтобы после этого у человека оставалось не ощущение безысходности, а силы жить дальше. Потому что если враг ежедневно пытается сделать нам хуже, то зачем нам самим дополнительно лишать себя надежды? Искусство может быть болезненным, острым, но в то же время способным поддерживать. Возможно, после войны я буду создавать очень драматические истории, которые будут делать людям больно. Возможно нам это будет нужно как шок для того, чтобы оправиться. Но это в будущем, после войны, после победы, в которую верю. Но сейчас мы живем во время войны, которая неизвестно когда закончится. И нам надо поддерживать дух зрителей и читателей.
– В интервью нашему изданию директор Дикого театра Ярослава Кравченко призналась, что считает личным поражением то, что «ПолиАндрия» вышла не у них. Она сказала, что, прочитав пьесу, поняла: это «стопроцентно текст для Дикого театра», даже предлагала режиссеру Давиду Петросяну ставить спектакль там.
– Смотрите, как все было: когда писал «ПолиАндрию», у меня даже мысли не было о Театре Франко. На тот момент там не ставили ничего похожего. Для академического театра это была довольно смелая история – с черным юмором, откровенными диалогами и ненормативной лексикой. И если уж мечтать о театре, то это был именно Дикий театр. Мне казалось, что эта история идеально подходит под его эстетику. У нас с Ярославой была своя предыстория. Когда работал еще над первой своей пьесой «Великолепный век. Веселый», хотелось, чтобы ее поставили в Диком. Но мне не хватило смелости написать Ярославе Кравченко. Представьте: никому пока не известный драматург вдруг пишет директору успешного театра: «Прочитайте, пожалуйста». Однако у меня был друг, который тоже лично не знал Ярославу, но имел ее контакт. Он написал ей. Ярослава ответила что-то вроде: хорошо, посмотрю. Потом друг напоминал о себе, но переписка заглохла.
А через несколько месяцев мы познакомились лично на премии «Черный лотос», где «Великолепный век. Веселый» получил награду как лучшая пьеса года. Сфотографировались, поговорили. И в какой-то момент Ярослава спросила: «Слушай, а что это за пьеса такая, за которую ты получил награду?». Я ответил: «Ярослава, она уже полгода лежит у тебя в сообщениях». Сказала мне: «Когда напишешь следующую – присылай сразу».
Поэтому, когда появилась «ПолиАндрия», я действительно думал о Диком театре. Но сначала подал пьесу на конкурс «Неделя актуальной пьесы». И буквально через несколько минут после объявления результатов получил сообщение от Давида Петросяна. Мы с ним тогда даже не были знакомы. И вот я сижу, читаю результаты конкурса, как вдруг замечаю сообщение в Facebook: «Добрый вечер, Сергей. Меня зовут Давид Петросян. Мне очень понравилась ваша пьеса, и я хотел бы о ней поговорить«. Для меня это был абсолютный шок. Потому что речь шла о художнике, который был и остается для меня одним из лучших украинских режиссеров. Его «Процесс» в Театре на Подоле в свое время меня просто поразил – это лучший спектакль из тех, что я видел вживую в Украине. Мы встретились, поговорили и довольно быстро договорились о сотрудничестве.
Конечно, мне надо было все объяснить Ярославе. Через какое-то время она сама написала: «Говорят, у тебя есть новая пьеса». Но на тот момент процесс с Театром Франко уже был запущен. Она отнеслась с пониманием. Написала: «А давай Давид поставит ее в Диком театре». Я подошел тогда к Давиду: «Слушай, если в Театре Франко есть сомнения, то, может быть, стоит подумать о Диком театре?». Надо сказать, что там действительно колебались. Но Евгений Нищук – очень смелый руководитель. Да, у него были вопросы, сомнения, но в конце концов он принял решение взять спектакль в репертуар. Поэтому когда впоследствии Ярослава сказала вам в интервью, что Театр Франко ее приятно удивил – я читал ваш с ней разговор – прекрасно понимал, о чем она говорит.
– В одном из недавних интервью вы сказали, что работаете над пьесой о Голодоморе. Зная ваши предыдущие работы, сразу подумала: неужели пойдете по пути трагикомедии? Потому что тема настолько болезненная, что многим сама мысль о нестандартной форме может показаться провокационной. О чем на самом деле будет эта история?
– Чистых комедий я не делаю. И «Великолепный век. Веселый», и «ПолиАндрия» – это трагикомедии. Так же будет и с новой пьесой. Это не будет история о людях, которые переживают Голодомор. Меня интересует другое – как мы сегодня говорим о таких трагедиях и как иногда пытаемся трактовать их в свою пользу. Это история о современных людях и о том, как они работают с памятью о Голодоморе. На самом деле это касается не только Украины. В разных странах подобное происходит и с памятью о Холокосте, геноциде армян, геноциде тутси в Руанде и других больших трагедиях. Люди, пережившие эти события, ушли из жизни, но их опыт и память нередко становятся инструментом в руках тех, кто хочет использовать их для собственных целей.
– Известно, что начали работу над фильмом «Всьо чотко!» о Сергее Кузьминском из «Братьев Гадюкиных». Расскажите, чем зацепила история?
– Кстати, сейчас я нахожусь во Львове, и одна из причин этой поездки – как раз работа над фильмом «Всьо чотко!» о Кузе из «Братьев Гадюкиных». Мы ездим по локациям, смотрим места, связанные с этой историей, пытаемся почувствовать атмосферу, в которой все происходило. Этот проект мы задумали вместе с продюсером Сергеем Лавренюком и компанией Solar Media. Сценарий мы пишем вместе с Юрием Рокецким – автором книги «Всьо чотко. Сергей Кузьминский и «Братья Гадюкины». Он стал моим соавтором в этом проекте.
Впереди еще очень много работы. Потому что это не просто художественный фильм, а история о реальном человеке, которого помнят. Нам приходится много общаться с очевидцами тех событий, с друзьями, коллегами, музыкантами, людьми, которые знали Кузю лично и которые, по сути, сами становятся персонажами этой истории. Когда ты придумываешь персонажа, можешь позволить себе больше свободы. А когда работаешь с реальным человеком и реальными событиями, нужно очень внимательно искать баланс между художественным высказыванием и правдой.
– А чем вас лично поразил Сергей Кузьминский?
– На самом деле эта история началась для меня значительно раньше, чем я присоединился к проекту. В 2023 году я был во Львове и зашел в легендарную «Армянку». Сел за столик, а рядом увидел фотографии «Братьев Гадюкиных». И в тот момент мне просто захотелось больше о них узнать. Начал читать все, что находил в интернете. И настолько увлекся, что прямо там, за тем столиком, начала складываться история. Из отдельных фактов, воспоминаний, отрывков биографии в голове формировался будущий фильм. Помню, что потом еще несколько месяцев буквально выносил друзьям мозг разговорами о Кузе и Гадюкиных. Эта тема меня очень зацепила. Записывал мысли, искал материалы, думал о персонажах. То есть замысел будущего фильма появился еще тогда. А уже в 2024 году вышла книга Юрия Рокецкого «Всьо чотко. Сергей Кузьминский и «Братья Гадюкины», которая впоследствии стала Книгой года BBC.
Я сразу обратил на нее внимание и подумал, что обязательно прочитаю. На тот момент я еще работал над «Хороня бывшую». И вот во время работы над сериалом мне неожиданно написал продюсер Сергей Лавренюк – мы тогда не были знакомы. Предложил встретиться. Прихожу, а Сергей кладет передо мной книгу Рокецкого: «Тебе было бы интересно снять фильм о Кузьминском?» И тут уже я удивился: «Сергей, я этой историей живу последние несколько лет». И прямо за тем столом начал рассказывать, каким вижу фильм. Фактически тогда мы и договорились о проекте. И только после этого я прочитал книгу Рокецкого. Причем она не изменила мое отношение, а наоборот – убедила, что двигаюсь в правильном направлении. Мы познакомились с самим Юрием, начали обсуждать сценарий и в итоге стали соавторами.
И чем больше я углублялся в эту историю, тем больше понимал, что меня восхищает не только сам Кузьминский. Меня восхищает целая эпоха, в которой он жил. Львов конца 80-х – начала 90-х, среда, которая породила «Братьев Гадюкиных», и люди, которые тогда создавали новую украинскую культуру, даже не подозревая об этом. Это фильм о первой «Червоной руте», о рождении «Братьев Гадюкиных» и о том, кем на самом деле был Сергей Кузьминский. Хочется показать живого человека – сложного, ранимого, рефлексирующего. Человека, который оказался в очень интересном моменте истории, когда Советский Союз уже разваливался, а новая страна только начинала рождаться. Мне кажется, Кузьминский очень точно прочувствовал свое время и смог выразить то, что чувствовало целое поколение.
Кроме того, нельзя недооценивать влияние «Братьев Гадюкиных» на украинскую музыку. Они фактически доказали, что украинский рок-н-ролл может быть современным, живым, остроумным, ироничным, дышащим. Я помню концерт памяти Кузьминского в 2011 году. Тогда Святослав Вакарчук исполнял песню «Приїдь до мене у Мостиська» и перед выступлением сказал очень интересную вещь. Он вспомнил, что когда-то в школе знакомый дал ему послушать кассету «Братьев Гадюкиных». И добавил: кто знает, возможно, если бы не эта кассета, то не было бы и «Океана Эльзы». Так же об этом влиянии говорили и Андрей Хлывнюк, и другие представители украинской сцены. Но меня интересует не только успех Кузи. Меня интересует его внутренняя борьба. Ведь это был человек, которому многое давалось непросто. В определенный период жизни он боролся с зависимостью. Был довольно закрытым, даже интровертным человеком. И мне интересно понять, как человек с собственными страхами, комплексами, зависимостями, под давлением общества и ожиданий других людей смог стать голосом поколения.
– Кстати, в этом году вы стали членом жюри Национального конкурса кинофестиваля «Миколайчук OPEN». Насколько для вас это важное событие?
– С этим фестивалем у меня уже связан определенный путь. На первом «Миколайчук OPEN» я был просто зрителем и участником дискуссий. На втором – зрителем. На третьем уже представлял свою короткометражку «Солнышко», которая стала одним из победителей фестиваля. И теперь для меня большая честь оказаться по другую сторону процесса – в жюри вместе с людьми, которых я искренне уважаю: Ахтемом Сеитаблаевым, Ирмой Витовской, Риммой Зюбиной, Алексеем Гнатковским и лауреатом премии BAFTA Хайдером Ротшильдом Хузиром.
– Хотела еще спросить вас о Крыме. Когда вы в последний раз были в родной Керчи?
– В 2013 году.
– То есть уже больше 10 лет. У вас там остались родные?
– Да. В Керчи живут моя мама и бабушка, с которой с тех пор мы ни разу не виделись. Более того, в 2023 году умер мой отец, и я не смог даже попрощаться с ним. Не смог лично поддержать родных в тот момент. Моей бабушке сейчас 101 год. В таком возрасте любые переезды невозможны. Да и маме уже непросто путешествовать. До 2019 года мы еще находили возможность видеться. Она приезжала ко мне в Киев, в Одессу. Папа оставался присматривать за бабушкой. Потом началась пандемия, закрылись границы, появились ограничения. А потом – полномасштабная война. Хотя для меня война началась в 2014 году. Именно тогда я потерял возможность возвращаться домой. Для меня Крым остается украинским. И именно поэтому эта тема болезненна, потому что мама с бабушкой там. Вот так вот…
– Знаете, мы говорили с другими известными крымчанами о местах, по которым они скучают. Например, Надежда Матвеева вспоминала море возле своего дома в Керчи. Ахтем Сеитаблаев тоже рассказывал об особенных местах, которые мечтает увидеть снова. А у вас есть места, которые первыми хотели бы увидеть, если бы завтра появилась возможность вернуться?
– Если честно, больше всего хочу вернуться не в какое-то конкретное место, а просто домой. Хочу обнять маму и бабушку в своей квартире в Керчи. Скучаю по очень простым вещам – по запаху дома, по стенам, по мебели. Конечно, и по морю, и по родному пляжу, и по двору, где вырос. Но, если быть откровенным, сегодня эти места для меня уже не совсем такие, какими были. Мне кажется, самым тяжелым будет даже не возвращение, а осознание того, что за эти годы вокруг изменилось много людей. Я знаю, какие настроения царят среди части местных жителей. Знаю это не из новостей. Поэтому понимаю, что после деоккупации придется жить рядом с людьми, с которыми мы очень по-разному видим прошлое, настоящее и будущее. И это, наверное, будет непросто.
Поэтому я не идеализирую свое возвращение. Не думаю, что это будет сплошное счастье. Скорее всего, будет много сложных чувств. Но несмотря на все это я очень хочу вернуться. Но дома мне будет одновременно и радостно, и больно. Больно от осознания, что в этой квартире я уже никогда не увижу папу… Но несмотря на это все равно очень надеюсь, что однажды смогу переступить порог дома и обнять маму и бабушку. Особенно бабушку.
– А откуда у вас уверенность, что Крым вернется? Что помогает не терять веру?
– Во-первых, моя бабушка – историк. Поэтому с детства я привык смотреть на события через призму истории, видеть более длинные процессы, а не только то, что происходит здесь и сейчас. И весь мой опыт подсказывает, что ни одна оккупация не бывает вечной. Кроме того, я убежден, что Украина сильнее России. В смысле внутренней силы, мотивации и способности бороться. Поэтому не вижу сценария, в котором Россия выиграет эту войну. Не потому, что я неисправимый оптимист или живу иллюзиями. Просто история знает множество примеров, когда большие и мощные государства проигрывали. Достаточно вспомнить Вьетнам или Афганистан. Когда именно это произойдет и каким будет путь к победе – не знаю. И думаю, никто не может этого сказать.
Я пока не военный, поэтому не хочу изображать из себя человека, который разбирается в этом лучше, чем есть на самом деле. Все, что говорю, – это мое личное убеждение. Да, я общаюсь с военными, читаю, анализирую, но не претендую на роль эксперта. Но у меня нет сомнений относительно конечного результата, потому что вижу, куда идет война – она ведет к краху России. Убежден, что Крым и Донбасс вернутся. Это будет не одно событие и не какое-то волшебное решение. Скорее всего, это будет результат большой совокупности процессов. Поэтому для меня вопрос не в том, вернется ли Крым. Вопрос лишь в том – когда и каким путем это произойдет. И, возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что этот момент ближе, чем многим сегодня кажется.
Также читайте на OBOZ.UA интервью с режиссером Семеном Горовым – о том, как война изменила шоубиз, $70 тыс. от Меладзе и цене комфорта Повалий и Ани Лорак.
Еще на OBOZ.UA интервью с актрисой Валерией Ходос – о резком переходе на украинский, деньгах за Шевченковскую премию и личном:»Меня спрашивали: «Вы не русская?» – и начинало трясти».
0Подписаться
ТегиУкраинатеатрТеатр ФранкосъемкикиноинтервьюСергей КулибышевАлександр РудинскийВячеслав ДовженкоАртур ЛогойДавид ПетросянРедакционная политика
-
- Шоу Oboz
- «Я знал что…
Вернуться на главную OBOZ